Больше всего он стремился к пластичности и возможной краткости, особенно в конце басни; нравоучения, очень хорошо задуманные и исполненные, он или сокращал, или вовсе выкидывал (чем ослаблял дидактический элемент и усиливал сатирический), доходя, упорным трудом, до острых заключений, которые быстро переходили в пословицы.

Он изгонял из басен все книжные обороты и неопределенные выражения, заменял их народными, картинными и в то же время вполне точными, исправлял постройку стиха и уничтожал так называемые "поэтические вольности". Он достиг своей цели: по силе выражения, по красоте формы, басни Крылова - верх совершенства; но все же нельзя уверять, будто у Крылова нет неправильных ударений и неловких выражений ("Тебе, ни мне туда не влезть" в басне "Два мальчика", "Плоды невежества ужасны таковы" в басне "Безбожники" и др.).

Все согласны в том, что в мастерстве рассказа, в рельефности характеров, в тонком юморе, в энергии действия Крылова - истинный художник, талант которого выступает тем ярче, чем скромней отмежеванная им себе область. Басни его в целом - не сухая нравоучительная аллегория, и истинное "зрелище жития человеческого". Насколько назидательна басня Крылова была для современников и продолжает быть для потомства - об этом мнения не вполне сходны, и для полного выяснения вопроса сделано далеко не все необходимое.

Хотя Крылов и считает благотворителем рода человеческого "того, кто главнейшие правила добродетельных поступков предлагает в коротких выражениях", сам он ни в журналах, ни в баснях своих не был дидактиком, а ярким сатириком, и притом не таким, который казнит насмешкой недостатки современного ему общества, в виду идеала, твердо внедрившегося в его душе, а сатириком-скептиком, плохо верящим в возможность исправить людей и стремящимся лишь к уменьшению количества лжи и зла. Когда Крылов, по обязанности моралиста, пытается предложить "главнейшие правила добродетельных поступков", у него это выходит сухо и холодно (см., например, "Водолазы"); но когда ему представляется случай указать на противоречие между идеалом и действительностью, обличить самообольщение и лицемерие, фразу, фальшь, тупое самодовольство, он является истинным мастером. Поэтому едва ли уместно негодовать на Крылова за то, что он "не выразил своего сочувствия ни к каким открытиям, изобретениям и нововведениям" (Галахов), как неуместно требовать от всех его басен проповеди гуманности и душевного благородства. У него другая задача - казнить зло безжалостным смехом: удары, нанесенные им разнообразным видам подлости и глупости, так метки, что сомневаться в благотворном действии его басен на обширный круг их читателей нельзя. - Важное историко-литературное значение Крылова не подлежит сомнению.