Крылов (как в те годы и Клушин) пытается реализовать новый стереотип литературно-бытового поведения, который не объясняется ни социологической (Гуковский), ни “заговорщической” (Гордины) схемой. Крылов не принадлежал к политическим заговорщикам и не являлся борцом с русским дворянством как классом. Он был всего лишь выдающимся русским либертином, ориентирующимся на европейские формы либертинажа.

Вольнодумство, свободный (и даже богемный) образ жизни, антиклерикализм, “раскованные” (и прямо порнографические) сюжеты, соединяемые с метафизическими темами (как в знаменитой “ThОrПse philosophe” д’Аржана), в сочетании с задиристым и даже скандальным поведением (памфлетерство, пасквильный характер сочинений) составляли субстрат европейского либертина XVIII века.

Как известно, Крылов был прекрасно знаком с этой традицией: чуть ли не половина писем (двадцать три из сорока восьми) его “Почты духов” являются очень точным переводом книги французского либертина маркиза д’Аржана (1704—1771) “Кабалистические письма” (1737—1741), а одно письмо восходит также к “Еврейским письмам” (1742) того же автора . Знаменитое же 45-ое письмо (в создании которого подозревали А.Н. Радищева), посвященное наставлениям “юному государю”, восходит к книге еще одного популярнейшего писателя-вольнодумца Луи-Себастьяна Мерсье “Философические сны”(1768) .

Молодой Крылов, отказавшийся в 1788 году от службы в горной экспедиции под началом влиятельного сановника П.А. Соймонова, смело вступает на путь профессионального писательства. Характерно, что Крылов придал разрыву со своими “гонителями” литературный антураж. Он пишет два памфлетных письма — Я.Б. Княжнину и П.А. Соймонову, виновникам “непрохождения” его комедий на сцену. Письма эти переписываются и циркулируют по городу . В первом Крылов предлагает Княжнину выписать из комедии “Проказники” “все те гнусные пороки”, которые Княжнину и его супруге “кажутся личностию” и “дать знать” автору (III, 332). Во втором он, едва прикрывшись речевой маской простодушного просителя, называет влиятельного генерала и театрального босса подлецом и невеждой. Письмо это также построенно по всем канонам скандального памфлета: “И последний подлец, каков только может быть, ваше превосходительство, огорчился бы поступками, которые сношу я от театра” (III, 333). Запятые тогда ставились весьма произвольно.