Крыловское “Мое оправдание”, как и другие послания Крылова той поры, были, по сути, сатирами под маской дружеского или любовного послания. Традиционный мотив обличения развратных кокеток в контексте исторической реальности неизбежно приобретал злободневное политическое содержание. Он не мог не связываться с одним из главных политических сюжетов эпохи крыловских журналов. Таким сюжетом для Крылова стала сама престарелая императрица Екатерина и ее отношения с последним фаворитом П.А. Зубовым. Само название “сказки” — “Умирающая кокетка” — в 1793 году звучало аллюзионно. В этом году Екатерина II много болела (через три года она умрет), она фактически утратила работоспособность (хотя изо всех сил старалась выглядеть бодрой и моложавой 58), ее смертельно напугали следующие одна за другой насильственные смерти трех монархов: австрийского императора Леопольда, шведского короля Густава III, наконец, в начале 1793 года, казнь Людовика XVI.

С другой стороны, передача “Санкт-Петербургского Меркурия” под начало И.И. Марынова, фактическое устранение писателя с арены журнальной борьбы провоцировали писателя на ответ. Возможно, таким ответом и явилась “Умирающая кокетка”, опубликованная анонимно и замаскированная под сатиру “на порок”. Сама тема, лексический диапазон стиховорения (включающий и такие слова-сигналы, как “проказы”, “чудесница”, “сбрели с ума” 59, связанные с парадигмой любовных “горячек” или “бешенств”), как и момент публикации (последний колкий “памфлет”, брошенный “под занавес” вослед оскорбившей писателя стороне) позволяют предположить авторство Крылова. Колкий пуант стихотворения (“Когда уж мертвая понравиться желала // Так какова в живых покойница бывала?”), намекающий на гипертрофированную страсть героини “нравиться” “мущинам”, вписывается в контекст крыловских анти-екатерининских выпадов. Именно так, и по тому же клише (описание туалета престарелой кокетки) строил свои памфлетные вкрапления Крылов-сатирик. Виртуозно использовав либертинский памфлетерский метод “ сказать все и не попасть в Бастилию”, Крылов соединил неприличные и дерзкие намеки на старость и на разврат царицы, которой уже, по логике стихотворения, “умирать пора”, с откровенно пародийным философствованием о женщинах как о необходимом в природе “зле ”.